Солнце давно взошло, поднялось высоко и на асфальте резкими контурами лежит тень резной листвы. Голубь раскинул крылья и в экранном режиме скользит над самой землей. Тени мерцают у него на крыльях и эта назойливая рябь почему-то приносит острое наслаждение. Пробег теней по крыльям птицы может приносить наслаждение — проговорюсь кому, еще к психиатру отправят… лучше промолчу. Вдруг, сойду за трезвомыслящего? Да не… вряд-ли.

На работе все на ушах: умер Джексон… Зюганов выразил свои соболезнования… а я пошел курить. Вниз, на улицу. По улице расхаживает парень на «козлиных копытцах». Рядом тусуются две подружки. Смотрят снизу вверх и уговаривают попрыгать. Он вяло подпрыгивает и делает вид, что ему ужасно интересно со своими девахами.

Познакомиться что-ли? Не, не с козлоногим этим сатиром, а с девочками. У них вон на полудетских личиках просто во всю щеку едва ли не гарнитурой «Таймс» прописано, что они — прелесть, какие дурочки… да ладно: врут все мордахи привлекательные. Волю дай, расстервозят в клочья пополам. Фуух… ну и мысли! Я ж лет на двадцать их старше!

— А ты бы вот смогла бы с сорокалетним? — это одна другую спрашивает.

— Да ну, противно, — подруга ее прицельно морщится в мою сторону. Так мне, пердуну старому и надо — песком, который из меня сыплется уже надо зимой обледенелые дорожки посыпать!

— А у меня мальчик есть… ему скоро сорок семь будет. Он, короче, в сборной России был по легкой атлетике. Потом ушел. Ну занимался там всякой ерундой… теперь у него свой бизнес, от него подружка недавно ушла…

— Ааааа! — оргаистично стонет ее подружка, — хочууууу… к немуууу… навсегда!

Опаньки… навсегда? А я стало быть, старый перец, никуда не годный. Пойти, чтоль нефтяной бизнес себе соорудить? И меня так будут хотеть… ну, чтоб, навсегда. А?

А еще говорят, что не в деньгах счастье. Конечно, не в деньгах, а в их количестве и своевременности поступления! Я живо себе представляю широкий финансовый поток, вливающийся в мою одинокую жизнь. Потом внимательно смотрю на девочек… слушайте, некрасивые они какие-то, нелепые и грубые. Чтоб не сказать, аляповатые. Вон у той ножки… ноги толстые и кривые. А у этой груди больше… гм… моей головы. Это в… ну сколько ей там ее тинэджейрских нащелкало?

Короче, оставайтесь, наяды, с сатиром своим козлоногим и будьте счастливы! Каждому свое…

А над асфальтом все еще парит голубь. Тени от листьев на его крыльях, проливают щедрую струюу эйфории прямо в мой мозг. Парень пританцовывает на козлиных копытцах. В воздухе над головой тонко поет оса. Дорогущая пушистая машина довольно урчит и причаливает к поребрику — начальство приехали'с. Колеги отчаянно дымят сигаретами у входа в здание и отчанно гомонят о чем-то смешном и веселом (кажется, что-то об очень красивой девушке-проктологе и об отношении к ней мужчин)

Все это словно душ живой эйфории. Что это? Отчего так бывает, что иной раз плывешь через день, словно он заполнен глицеринистым киселем отчаяния, а иной раз все, ну буквально все вокруг пылает светом наслаждения?

— Доктор, а меня вылечат?!

— Всенепременнейше, батенька. Всенепременнейше. Пожалуйте в лучшую клинику мира! Здесь у нас есть три Наполеона, два Лениных и (тссс…!) свой Владимир Владимирович… (интимно понизив тон) Ну, вы меня понимаете? Так, что не стесняйтесь: вам всегда, всегда найдется с кем поговорить по душам!

Может… ну ее, нахрен, эту работу? Пойти, чтоль по Кремлю погулять, поглазеть на юных дев и потешить эту свою эйфорию? Нет, ну хотя бы на сегодня, пока кайф не прошел и в клинику с работы любимой не забрали…